Везувий то скрывался  за деревьями и виноградниками, то опять появлялся нам, и мы видели и мы видели теперь у подошвы конуса, закутанного облаками, яркое зарево. Сумерки сгущались, а зарево становилось все сильнее. Определить расстояние до этого огня было очень трудно. Казалось, что вот-вот за этим поворотом дороги, за этим бугром мы сейчас на него наткнемся. Между тем мы шли, и нисколько к нему не приближались. Стало уже почти совсем темно, а мы всё еще шагали по камням и песку, составлявшим дорогу. Судя по обширному кругозору моря, открывавшемуся  позади нас, мы были уже довольно высоко. И вот, наконец, дорога вывела нас  из  виноградников к пустынному пространству  старой, застывшей лавы – и сама прекратилась.  И прямо перед нами, и налево, и направо – мрачными, черными буграми  подымались шершавые волны  окаменелого потока, без всякого следа растительности. Эти поля  мертвой лавы представляют  в высшей степени  своеобразное и дикое зрелище. Ходить по ним  утомительно. Вы переходите или перескакиваете с камня на камень, то подымаясь, то опускаясь, скользя, застревая ногой в трещинах, или уходя в песок, заполняющий местами промежутки между застывшими глыбами. Поверхность этих глыб местами бывает совершенно гладкая, местами же покрыта  волнообразными складками – следами застывших течений.

Мы походили по лаве налево и направо, и не знали, что делать. Темно, дороги нет. Я знал, что со стороны Портичи и Резины ведет к Везувию, к обсерватории и к станции канатной конки превосходная колесная дорога, и судя по той высоте,  на которую мы уже поднялись при дальнейшем восхождении мы должны были ее скоро пересечь. Но далеко ли до нее, я даже приблизительно не мог сказать. Велико ли это поле лавы, я не знал. А впереди так мрачно сияло зарево пожара.

подошвы башмаков сильно страдают  от ходьбы по лаве. Факелы, пока не разгорелись, тухли от времени до времени. И мы останавливались их зажигать.

Через четверть часа ходьбы мы вдруг сошли с голой лавы на траву и очутились, действительно перед большой колесной дорогой. Вместе с нашим случайным спутником  мы повернули в сторону обсерватории. Я окончательно решил, что надо предоставить событиям идти своим ходом.

Было 9 часов вечера. Мы много прошли и устали. Немного не доходя  до обсерватории, стоит у дороги  маленькая итальянская харчевня, «траттория», рассчитанная на туристов, делающих восхождение на гору. Мы решили зайти в нее отдохнуть и закусить чем будет можно и пригласили с нами  наших случайных спутников – ремесленника и одного из мальчиков, которые  оба шли вместе с нами от самого лавового поля, где мы встретились. Траттория состояла из одной  небольшой комнаты с выштукатуренными стенами и стояли в ней всего два стола. За одним из них  уже сидела компания путников, при чем один из них по костюму  был признан нами  за неизбежного повсюду велосипедиста. Велосипед его стоял тут же, в углу.

Вместе с рабочим, с большим достоинством принявшим наше приглашение, и с черномазым мальчишкой, мы разместились за другим свободным столом. Хозяйка трактира, которую извержение  Везувия по-видимому застало врасплох, имела растерянный и озабоченный вид. Очевидно, ее кухня не могла вполне обеспечить  потребности минуты. На вопрос, что можно получить поесть, мы узнали, что имеются макароны, колбаса и яйца. Мы заказали  макарон, колбасы и яиц и спросили вина. Не знаю теперь, хорошо ли  было это вино, - кажется, оно отдавало  немного чем-то вроде смолы или сургуча, - но нам оно показалось восхитительным, и наши спутники также оказали ему честь.

Я постарался завязать разговор с нашим спутником, насколько мне позволяли  мои слабые познания  в итальянском языке и полное незнание  неаполитанского диалекта.  На мой вопрос, каким ремеслом он занимается, он вместо ответа вынул из кармана и протянул мне бумагу.

Бумага эта оказалась официальным  документом, выданным ему  думой одного из проеханных нами городков в удостоверении того, что он на законном основании имеет право заниматься  ремеслом посредника и указателя домов, нечто вроде фактора или комиссионера. Я удивился,  как подобное ремесло   может кормить  в таком маленьком городке. Но он объяснил мне, что этот документ дает ему право заниматься комиссионерством по всей округе. Теперь же в ночь под воскресенье он лез на гору для собственного удовольствия, чтобы полюбоваться, как истинный неаполитанец, своим buon volcano. При этом он вынул и показал мне старую  медную неаполитанскую монету. Эту монету он собирался запечь в лаву.

Черномазый мальчишка  молчал и уписывал макароны. За другим столиком несколько раз сменялись посетители. Поужинали мы с большим аппетитом.

Когда после ужина мы вышли  на дорогу, мы увидели, что народу еще много прибавилось. Мы стали опять подниматься вверх в гору. Если и раньше дорога была оживленная, то теперь мы шли уже в густой толпе. Казалось, мы попали на ярмарку, или на народный праздник.  Одни подымались в гору, другие спускались, и на дороге  образовалось  два встречных потока людской толпы. Проезжали коляски с господами и элегантными дамами, проезжали дилижансы компании лет четырех. По бокам дороги попадались разносчики, продававшие воду Кука с насаженными туристами, проезжали извозчичьи экипажи, битком набитые пассажирами. Толпа пешеходов состояла из всевозможных людей, шли туристы иностранцы, англичане, которых всегда узнаешь по костюму. Шли молодые люди, одетые как обыкновенно одеваются в Неаполе, пошло -элегантно. Но все это тонуло в огромной массе простого народа, мужчин, женщин и подростков. Были даже дети, и я видел одного мужчину, который нес на плечах ребенка лет четырех. По бокам дороги попадались разносчики, продававшие воду, лимоны и плоды. Над всей этой толпой стоял  тот веселый и задорный гвалт, который так характеризует  неаполитанскую улицу и жизнь итальянского простонародья. Италия – страна бедноты,  и бедноте этой  живется здесь так же трудно, тесно и обидно, как и повсюду на свете, но она шумит, смеется и поет с таким беззаботным и легкомысленным видом,  производит впечатление  такого смелого  и задорного веселья, и притом так добродушна и так вежлива, что это веселое настроение невольно передается и вам.

Мы медленно шли, теряя друг друга в толпе, и опять сходились вместе. Комиссионер по приисканию домов и черномазый мальчишка не отставали  от нас и по прежнему несли зажженные факелы. Подобные же факелы мелькали повсюду в толпе, хотя в них собственно и не было надобности. Ночь была лунная и светлая. Дорогу  хорошо видно.  Факелов  в Резине не на авось наготовил их целую телегу.

Течение лавы  здесь остановилось, и она  быстро застыла. Мы видели огромную груду, целое поле, целый холм нагроможденных черных  камней, под которыми  лежали еще огненные красные камни. Сбоку местами был виден,  как на разрезе, - под слоем черных камней слой раскаленных красных. Повсюду между щелями черных камней поверхности блестел огонь, светилась еще не остывшая масса. И на это еще горячее, едва остывшее поле лавы лезли и лезли люди, десятки людей.

Признаюсь откровенно, будь я один, ни за что не пустился бы я в подобную экскурсию.

 И постарался шагнуть на тот  камень, на котором только что стояла его нога. остановился в нерешительности, за свое малодушие   я сделался немедленной жертвой не лавы, а гида, бича итальянских туристов. «Дайте мне руку, возьмите меня  за плечо и идите за мной,» - сказал мне сосед Мне показалось, что со мной говорит наш спутник, и я последовал его совету,  взял его за плечо.

Но это оказался не наш спутник, а профессиональный гид, проводник, один из тех молодцов, которые назойливо следуют за спутником во время утомительного восхождения на пепельный конус Везувия, и как только он остановится перевести дух, пристают к нему  с услугами и, протягивая конец веревки, соблазняют взяться за конец, - тогда они будут тянуть наверх. Увидав, что я робею, гид поймал меня врасплох и повел за собою. Впрочем, на этот раз я был ему благодарен.

Хотя я и убедился, когда несколько осмотрелся, что опасности в этом путешествии не может быть никакой: то красное, что блестело под нами, была конечно не жидкая лава, а лишь раскаленные камни. Я не видел ни одной трещины, настолько широкой, чтобы в нее можно было провалиться ногой, тем не менее я не мог подавить в себе чувство робости. Впрочем, когда мы прошли  шагов тридцать,  моего гида окликнул и остановил итальянский жандарм, карабинер, стройная фигура которого неподвижно высилась посреди горячих камней.  Карабинер стоял здесь уже в качестве начальства, призванный останавливать  слишком смелых и слишком легкомысленных любопытных на известной границе горячего поля.

С того места именно, до которого разрешалось доходить, были видны самые трещины, из которых изливалась лава. Я решительно не берусь определить на глаз, при тех обманчивых условиях освещения,  в которых мы находились, далеко ли до них было. Около полуверсты, может быть и больше, а может и гораздо меньше. Мы видели перед собой , на некотором расстоянии, среди общего сумрака ночи, широкие, ослепительно яркие огненные пятна. Это были трещины земли, из которых вытекала лава.

Представьте себе нечто вроде широкого входа в туннель, из  которого громадной струей выливается, бьет ключом, каскадом расплавленная, огненно-жидкая масса. Ослепительный блеск мешал рассмотреть детали, и бинокль  не мог много помочь в этом отношении: в бинокль именно видно было струйчатое колебание воздуха над страшным огнем, замазывавшее и затушевывавшее картину.

Мне удалось рассмотреть, что делается с этой жидкостью сейчас же после ее выхода на свет: долго ли еще она течет в виде огненного потока между твердыми берегами, или немедленно покрывается  твердыми осколками и превращается  в ту густую ползучую массу, которую мы видели раньше. Вырываясь с большой силой из сравнительно небольших отверстий,  поток лавы разливался потом по широкой поверхности  котловины с очень отлогим скатом. Этим и объясняется медленное поступательное движение  всего лавового потока, тогда как источник его бил ключом.

Сойдя, наконец, с горячих камней,  мы повернули назад и через несколько минут ходьбы по дороге спустились по крутому, заросшему деревьями и кустами, откосу холма вниз, в ту лощину, которая была залита потоком, и очутились перед небольшой, тихо ползущей боковою его ветвью. Небольшим уступом подымалась перед нами, как груда тлеющих углей, площадь лавы, покрытая  трещавшими  и шелушившимися осколками.

Было жарко, как перед плитой. Десятки людей густой цепью  облепили этот уступ, бросая в него траву  и листья и любуясь, как они мгновенно вспыхивали. Другие длинными палками ковыряли поверхность бугра, сбрасывая затвердевшие  осколки лавы и, стараясь  засунуть палку поглубже в мягкую массу, вытаскивали  на загоревшемся конце палки немного тестообразной полужидкой лавы. Клали этот кусок, пластичный, как глина, на землю и вдавливали в него  медную монету. Монета медленно раскалялась до красна, а когда все это застывало, получался ноздреватый кусок лавы с запеченной  в него монетой. Такие куски лавы с монетами или с оттисками  разных предметов, портретов и т.п мальчишки  предлагают часто посетителям при входе в Помпею. Над веселой толпой стоял шум и гвалт.

Мы поднялись опять на холм и вышли на дорогу. Был всего первый час ночи. На небе сияла полная луна, а ночной воздух на высокой горе дышал свежестью. Из громадного пейзажа, расстилавшегося  у наших ног, мы могли различать  в полумраке только море, в котором блестела луна, и далекий Неаполь, огни которого дугою звезд  рассыпались по берегу моря. Хорошо было бы дождаться  на горе восхода солнца, но до зари было еще очень далеко, а мы уже сильно устали. Мы решили на этом кончить и повернули домой. Медленно стали спускаться  мы по той колесной дороге, по которой совершили часть восхождения. Теперь же мы хотели уже держаться только ее и не сворачивать  на недоступные ночью проселки. На одном из поворотов дороги мы простились, наконец, с нашими случайными спутниками. От времени до времени  мы присаживались отдыхать.  Дорога была по-прежнему оживлена.  Я спускался уже раз прежде по ней пешком с Везувия в вечернюю пору, перед заходом солнца, и на всем пути не встретил и десяти прохожих.  Теперь же, в глухую ночь, она была полна людей, бодро шагавших, вытянувшихся в ряды и весело распевавших во все горло.  Навстречу нам, несмотря на позднюю ночь, все еще продолжали ехать экипажи и идти пешеходы. Попался и велосипедист, шедший пешком и смиренно кативший в гору свой экипаж.

Дорога спускается с горы очень полого, делая много поворотов и зигзагов. По этому она  и очень длинна, гораздо длиннее той крутой и прямой дорожки, по которой мы поднимались из Резины. По бокам ее то тянутся мертвые, волнистые поля лавы, то крутые уступы, поросшие  большими кустами дрока с желтыми, пахучими цветами. Местами на поворотах дороги по прежнему открывался огромный вид на море, блестевшее лунным светом, и на горевший огнями Неаполь. Но я страшно устал и равнодушно смотрел на красивые места, которыми мы проходили.

Так дошли мы до Портичи и наняли здесь извозчика. В Неаполь мы приехали в четыре часа утра. Было уже совершенно светло и накрапывал дождь.